Начать я хочу по своей привычке несколько издалека: а именно  — с традиционных представлений о социальной стратификации в той культуре, в которой выросли мы все, независимо от нашего этнического происхождения, т. е. в культуре индо-европейской. При этом сразу хочу оговориться, что бОльшая часть того, что верно для нее, применимо также и к подавляющему большинству остальных традиционных культур Старого Света с некоторыми, как правило незначительными, поправками.   Поскольку речь у нас шла об элитах, я совсем было уж собралась писать о том, как они формировались в рамках культурной индо-европейской традиции,  каковы были их права и обязанности, как вдруг поняла, что в данном случае начинать нужно совершенно с другого. С противоположного конца. С тех, кто в традиционных обществах изгонялся за пределы социума, лишался не только права принятия решений общественного значения, но и, подчас, права распоряжения собственной жизнью и составлял так называемый слой «неприкасаемых» (или их аналоги в других культурах). Почему я начинаю именно отсюда, надеюсь, станет ясно по ходу дела, а пока рассмотрим это явление поближе. Оно, в отличие от элит, не пользовалось популярностью как объект изучения в традиционной антропологии, и заниматься им всерьез начали лишь сравнительно недавно.

Хочу еще раз подчеркнуть: речь идет не о слугах или ремесленниках, занимавшихся «грязной» работой (кузнецах, гончарах и т. п.), а о людях, вообще вынесенных за пределы социума:  о тех, кому не позволялось селиться в пределах человеческих поселений, брать воду из общественных колодцев и уж тем более — появляться в общественных местах иначе, как для исполнения своих обязанностей, в особой, отличающей их, одежде и со всеми необходимыми предосторожностями для того, чтобы не осквернить ничего своим присутствием. Тема, это, естественно, огромная, но для нас важнейшими являются два фактора: происхождение этого социального слоя и занятия, которые им предписывалось исполнять.

Как правило, «неприкасаемые» (и их аналоги) происходили из числа покоренных народов, т. е. изначально принадлежали к иному (в отличие от основной массы населения) этносу, к другой культуре и религии, а иногда — и к другой расе.  С течением времени они могли усвоить язык и некоторые элементы культуры завоевателей, но от этого они не становились частью социума: строжайшая система табу на любые виды общения с этой категорией людей сохранялась на протяжении столетий.

Такие люди не имели права заниматься какой-либо деятельностью, кроме предписанной, и именно этим, в частности, объясняется живучесть табу. «Неприкасаемые» делали то, что в коллективном бессознательном было зафиксировано не просто как «грязная работа», но как нечто ритуально нечистое, загрязняющее не только (и даже не столько) тело, сколько душу. К таким занятиям в подавляющем большинстве индо-европейских культур относились: уборка нечистот и отбросов, работа на бойне и переработка туш убитых животных (включая обработку кож), а также, что является, очевидно, самым важным в рассматриваемом нами случае – это работа палача: казни, пытки и телесные наказания осужденных преступников. Список  того, что относилось к деятельности исключительно «неприкасаемых», мог быть разным в разных культурах, но работа палача входила в этот список всегда.

С развитием цивилизации человечество постепенно приучило себя к необходимости существования боен (хотя работа на них оставалась одной из наименее престижных и самых малооплачиваемых), сумело — хоть и далеко не сразу — обойтись при уборке мусора и нечистот без особой наследственной категории людей, ответственных за это дело, но вот стигма, связанная с деятельностью палача, сохранилась в целости и прошла сквозь века практически нетронутой.  Столетиями палачи выполняли свои обязанности в ритуальной одежде и в масках. Этот обычай дожил до современности: даже уже в 30е годы ХХ в. единственный (!) в тогда независимой Польше палач разъезжал по стране для приведения в исполнение смертных приговоров судов, и работал он исключительно в маске (хотя его имя было всем известно). Для каждого случая он использовал новую пару перчаток, которые затем снимал и выбрасывал, как бы ритуально очищаясь от только что совершенного акта. Нет нужды объяснять, что породниться с семейством палача (когда такие браки стали возможны) желали весьма и весьма немногие. Шли на это либо те, кто принадлежал к тому же «цеху», либо совершенные бедняки и нищие и все те же «отверженные» разного рода, которым терять было уже нечего. Идея, что палач или член его семьи может стать правителем города или страны, на протяжении тысячелетий казалась настолько же абсурдной и немыслимой, как для нас сейчас — мысль, что человеческим обществом может руководить насекомое. Навозная муха, скажем, или таракан (этот кошмарный архетип нашел свое воплощение у К.Чуковского: «Тараканище»). Такое было возможно разве что в качестве одного из признаков светопреставления, когда абсолютно все законы, природные и человеческие, вдруг перестают действовать.

Кстати, если кому-то трудно сейчас визуализировать «традиционное» отношение к некоей группе людей как к существам априори низшим, то очень рекомендую вспомнить повесть Булгакова «Собачье сердце». Образ Шарикова, воспринимаемый нами как метафора,  для человека традиции был бы абсолютно буквальным, можно сказать, «из жизни взятым» описанием «неприкасаемого», то есть человека, душа которого впервые воплотилась в человеческом теле и, следовательно, была не способна еще воспринимать нормы жизни, принятые в человеческом обществе. Единственное воздействие, понятное такому человеку — это насилие. Именно так он сам стремится воздействовать на окружающих, и сам он подчиняется лишь грубой физической силе или прямой угрозе ее применения. Кроме того, Шариков, поскольку явился он в этот мир непосредственно из собаки, не принадлежит ни к одной семейной или социальной группе, он а-социален по определению, не способен функционировать в нормальном (подчеркиваю — нормальном, стабильном!) обществе и, следовательно, по идее, должен был бы «слушать и запоминать! Слушать и запоминать!» (с), ни в коей мере не претендуя не то что на умственную деятельность, но даже и на то, чтобы распоряжаться самим собой. Таким, как он, следовало почтительно наблюдать за тем, как — в буквальном смысле – «живут люди», и лишь пытаться подражать их примеру, тем самым набирая опыт для будущих, возможно, более благоприятных, воплощений души в человеческом теле. Заметим, кстати, что и род деятельности, который нашел себе булгаковский персонаж, полностью соответствует архетипу: он работает «в Очистке», умерщвляя животных, и, более того, получает от этого зверское наслаждение. Впрочем, по некоторым признакам в повести можно сделать вывод, что на самом деле убивал Шариков — по крайней мере к концу своей карьеры — отнюдь не бродячих кошек.

Фантастическая популярность этой повести отнюдь не случайна. Талант Булгакова воспроизвел один из мощнейших образов коллективного бессознательного, часто отрицаемый в современном обществе как «варварский пережиток». Собственно, этот образ вплотную подводит нас, наконец, к непосредственной теме этого поста. А именно, о трагическом феномене общества, в котором каста палачей, вопреки всем историческим прецедентам и представлениям человеческой психики, пришла к власти. Речь здесь отнюдь не идет о каких-то метафорических «палачах», каковыми могут быть названы многие, если не все, правители, судьи или другие государственные деятели, так или иначе ответственные за принятие решений, приводивших и приводящих к гибели людей. Речь идет о самых что ни на есть буквальных палачах, то есть людях, собственными руками совершавших казни, пытки и все прочее, что входит в палаческие обязанности.

Когда и как это произошло, мы все прекрасно помним. Кроме того, мы это знаем, только часто либо не отдаем себе в этом знании полного отчета, либо стараемся об этом не думать. Обратим внимание на широко цитируемую (и даже затасканную) фразу профессора Преображенского: «Да, я не люблю пролетариат!»  Как правило, это понимается в том смысле, что профессор не любил и презирал рабочий класс. Мне кажется, это совершенно неверная трактовка. Не имели рабочие практически никакого отношения к печалям профессора. По всей видимости, Булгаков проницательно имел в виду пролетариат в  изначальном, латинском значении этого слова, обозначавшего социальный слой, лишенный каких бы то ни было средств к существованию и живший исключительно за чужой счет. «Пролетарии» в Риме были  пауперами, обретавшимися практически за пределами социума, они не принадлежали ни к одному из классов населения. Именно такие, деклассированные, утратившие свою социальную принадлежность, личности и пришли к власти с России в результате большевистского переворота 1917 года.

Корни современного российского общества уходят, разумеется в 1917 год. Да, приходится снова и снова возвращаться к этому моменту, когда, выражаясь словами Салтыкова-Щедрина, «история прекратила течение свое» (с).  В 1917 году к политической власти в России — впервые в истории человечества (если не считать Гаити в 1804 г.) — в массовом порядке пришли изгои общества, то есть те, кто не мог нормально функционировать в своей социальной среде, и кто был из нее, как правило, вышвырнут за полной непригодностью и неспособностью. Это был тот случай, когда оказались востребованы именно те, от кого в стабильном, нормальном обществе шарахались как от преступников, психически неуравновешенных или просто патологически асоциальных типов. Я, имея к тому серьезные основания, охарактеризовала этих людей как «касту палачей»

Нам так долго морочили голову рассказами о «рабоче-крестьянской революции», что кое-что из этой пропаганды все-таки осело в нашем сознании и даже застряло там. Вспомним же, что массовой поддержкой крестьянства пользовались отнюдь не большевики, а эсеры. Что среди кадровых рабочих наиболее популярны были меньшевики. Что даже в армии и на флоте — среди молодых мужчин, вырванных из социума — большевики не имели большинства. В 1917 году к политической власти в России — впервые в истории человечества (если не считать Гаити в 1804 г.) — в массовом порядке пришли изгои общества, то есть те, кто не мог нормально функционировать в своей социальной среде, и кто был из нее, как правило, вышвырнут за полной непригодностью и неспособностью. И тут уже не имело ровно никакого значения, из какого именно класса была извергнута та или иная личность. Есть своебразная ирония в том, что в анкетах того времени в графе «социальное происхожение» было положено писать именно в такой форме – «из крестьян», «израбочих» и т. п. Именно так и происходило: личности, выпавшие «из крестьян», «из рабочих» или даже «из дворян» или «из интеллигенции», оказывались востребованы новой властью, которая не могла опереться ни на кого, кроме этих «выпавших», «отверженных». Поскольку главным орудием большевиков с первых же дней существования их диктатуры стал массовый террор, возникла столь же массовая потребность, как вы уже поняли, в палачах.

Это был тот случай, когда оказались востребованы именно те, от кого в стабильном, нормальном обществе шарахались как от преступников, психически неуравновешенных или просто патологически а-социальных типов. Особенно ярко это проявилось в деревне, где все друг друга знали, и где особенно отчетливо можно было наблюдать, как формировался «революционный актив» из местных пропойц, безнадежных лентяев и прочих маргиналов, не способных устроить собственную жизнь, но зато ни в грош не ставящих и чужую. Только абсолютно а-социальная личность могла перешагнуть через инстинктивный глубинный ужас перед ремеслом палача и даже начать гордиться этим своим занятием.

Разумеется, весь этот изначально разношерстный деклассированный сброд необходимо было как-то дисциплинировать, сплотить и слепить из него некую монолитную сущность. На самом базовом, самом глубинном уровне это осуществлялось в прямом смысле, буквально, кровью. Проливаемая кровь безоружных жертв служила мощнейшим связующим раствором, цементировавшим фундамент формировавшейся касты палачей. Это было такое извращенное «кровное братство», замешанное не на собственной, а на чужой крови, но от этого не менее прочное. Впрочем, со временем дальнейшее сплочение и укрепление этой новой касты будет происходить и за счет братоубийства (как фигурального, так и — частенько — буквального) своих же коллег по цеху, но это будет еще впереди.

Пока же, помимо внутреннего цементирования кровью, предпринимались активные меры и для того, чтобы совершить беспрецедентный переворот в сознании людей и, опрокинув миропорядок, возвести касту палачей, традиционно неприкасаемых и парий, в разряд социальной элиты. Для этой цели с самого начала существования ЧК, ставшей праматерью всех последующих советских спецслужб, начинает создаваться соответствующая мифология. Сочиняется легенда о «горячем сердце, холодной голове и чистых руках». О том, что лишь «лучшие из лучших достойны чести защищать Революцию». Разрабатывается — вопреки официально провозглашаемому марксизму! – идея о том, что общество может быть насильственным образом переделано, перекроено и — путем многочисленных кровавых жертв, разумеется, — загнано в лучшее будущее. Роль «загонщиков» в этом процессе отводилась, естественно, новой элите – тем, кто собственноручно «пускал кровь» жертвам. Впоследствии, уже в вегетарианских 60х-70х годах,  на этой почве вырастет изысканно оформленная и весьма востребованная теория «прогрессорства»: о том, что некие особо талантливые люди, специально подготовленные и воспитанные, способны облагодетельствовать целые народы, изменив естественный ход их истории и буквально пинками направив их в лучшее (с точки зрения «прогрессоров») будущее.

«Новая элита», созданная столь насильственным и столь противоестественным способом, разумеется, нуждалась в чрезвычайно сильных средствах для того, чтобы оставаться сплоченной и действенной. Именно поэтому в течение первых двадцати лет ее существования процедура «повязывания кровью» повторялась снова и снова. Частично — за счет тех, кто подпал под власть этой «новой элиты» (надеюсь, нет нужды перечислять все, что делалось ЧК и НКВД в 20е — 40е годы, да это и невозможно), частично, как я уже говорила, за счет братоубийства — фигурального и буквального, т. е. постоянной «зачистки» самой «новой элиты» руками ее ближайших коллег, друзей, а иногда — и родственников.

Одновременно начался и еще один процесс сшивания «палаческой элиты» «кровной связью»: путем родства и свойства. Началось созидание касты в самом буквальном смысле этого слова: путем заключения внутрикастовых браков. Сложилось это естественным образом, поскольку подобные браки служили единственным способом обеспечить хотя бы относительную безопасность в условиях постоянных «чисток». Способ этот не давал стопроцентной гарантии, но все же это было безопаснее, чем родниться с кем-то из «социально чуждых». Этот традиционный способ формирования каст и классов способ сохранился и позже, несмотря на всяческие социальные катаклизмы последнего времени. С каждым последующим поколением внутрикастовые связи крепли, уверенность их членов в собственной избранности возрастала. Первое поколение, так сказать «отцы-основатели», повязанные самой первой кровью, кровью невинных жертв, довольно быстро приобрели ореол подвижников, борцов за идею и едва ли не мучеников. Сочинялись их вдохновляющие биографии: начиная с «железного Феликса» (совершенно не случайно, кстати, названного «рыцарем революции», т. к. необходимо было внедрить в сознание возвышенный образ новой касты!) до более мелких, но, тем не менее, чрезвычайно важных в каждом конкретном случае персонажей. Так возникли истории о «подвигах чекистов», так началось воспевание «шестнадцатилетних командиров полков». Огромные усилия и немалый творческий потенциал был задействован для того, чтобы за короткое в исторической перспективе время создать убедительный миф о происхождении новой правящей элиты. Происхождении, до тех пор абсолютно немыслимом в мировой культуре и традиции – из отбросов социума, из касты палачей.  Чем более немыслимым и противоестественным было ее происхождение, тем активнее насаждались мифы и легенды по этому поводу, тем теснее сплачивалась вокруг этих мифов новая каста.

Процесс создания новой касты в основном был завершен на протяжении жизни двух поколений. Кровавая связь через совершаемые совместно убийства, положенная в ее основу, была впоследствии закреплена внутрикастовыми браками и кровным родством в буквальном смысле этого слова. К 50м годам советские спецслужбы уже окончательно сформировали свою собственную среду, существенно ограниченную для проникновения «извне». Исключения делались для талантливых молодых людей из малообеспеченных, неблагополучных, неполных семей, для тех, кто хорошо проявил себя во время службы в армии, в спорте. Такие молодые люди женились на девушках «из клана», часто порывали со своей родней, если она у них была (детдомовцы в этом случае были просто идеальны), и поступали с этих пор в распоряжение корпорации спецслужб и мозгами, и душой, и телом. Полностью. Жизнь этой касты была организована таким образом, что с жизнью страны, на территории которой она протекала, она соприкасалась весьма ограниченно. В распоряжении ее членов были спецраспределители, спецобслуживание, спецмагазины, спецдачи, спецдома отдыха…

Создание «касты спецслужб» из а-социальных и деклассированных элементов никоим образом не влекло в них самих качественных изменений, говоря словами традиции, кармического уровня. Приблизившись к власти, палачи не превратились ни в воинов, ни в духовных учителей, ни даже в крестьян или ремесленников (впрочем, к статусу последних они, естественно, и не стремились). Они не «превратились» – даже и на протяжении нескольких поколений — ни в интеллигентов, ни в профессиональных военных. Они лишь (по роду своей деятельности) пытались играть те или иные роли, создавая впечатление «интеллигентности» и «профессиональности» в той или иной сфере, создавая и поддерживая те или иные образы. Известный анекдот про скрипку Страдивари и маузер Дзержинского — прекрасная к тому иллюстрация.

В СССР, тем не менее, постепенно сложился и слой творческой и технической интеллигенции, и слой профессиональных военных, и некоторые другие более или менее престижные социальные группы. Но каста спецслужб была иной, она не имела к этим группам никакого отношения. Она изначально существовала в строгой (и, я надеюсь, теперь более понятной) изоляции, и лишь по мере необходимости «гримировала» отдельных своих представителей для выполнения тех или иных ролей.

Еще один важнейший момент состоит в том, что сама история создания и дальнейшего упрочения касты спецслужб преподала им наглядный урок того, что именно необходимо для успешного захвата и удержания власти. Поскольку их каста была создана преимущественно из люмпенов и маргиналов, не имевших прав на лидерство в обществе, им было чрезвычайно важно понять, каковы механизмы, позволяющие прийти к власти, не имея на то никакого легитимного права. Ответ был найден в ходе самого процесса создания и упрочения «касты палачей». Для этого необходимо было разрушить все существовавшие социальные структуры, ликвидировать все сложившиеся в обществе (в том числе и глубоко традиционные) системы ценностей, раздробить социум по возможности на отдельные индивиды и — что немаловажно — ликвидировать социальные слои, способные претендовать на положение «элит». Именно это последовательно осуществлялось в России после революции 1917 года. Именно это делалось на всех захваченных территориях – от Прибалтики и Восточной Европы до Вьетнама и Кубы. Именно та же методика разрушения сложившихся социальных связей была применена 70 лет спустя, когда каста спецслужб решила захватить власть напрямую, ликвидировав негибкую партийную номенклатуру и — во многом уже чисто символическую — коммунистическую идеологию. Ликвидацию партийной верхушки и идеологии заметили все. Но немногие заметили, что главный удар так называемых «гайдаровских реформ» 1991-92 гг. был нанесен именно по постсоветской интеллигенции – творческой, научной,технической, образовательной, медицинской. Кроме того, мощнейший удар был нанесен по системе базовых нравственных и моральных ориентиров — не по «социалистической морали». Была предпринята попытка уничтожить само представление о том, что такое понятие, как мораль и нравственность имеет смысл.

Для того, чтобы захватить власть над обществом и удержать ее, каста «палачей» должна была прежде всего довести общество до положения «разрухи». Экономической, социальной, политической, нравственной. «Разруха в головах», от незабвенного профессора Преображенского, не появляется из ниоткуда, она организуется там путем искусных манипуляций с сознанием.

Российское общество, увы, было слишком подготовлено к такому разгрому. Традиционные элиты нашей страны истреблялись в несколько волн с 1917 года. Социальные структуры действительно были разрушены «до основанья» (с). Новые социальные группы, постепенно формировавшиеся в СССР, изначально существовали в ситуации беспрецедентного исторического когнитивного диссонанса, при котором у власти оказались те, кого коллективное бессознательное не воспринимало иначе, как неприкасаемых и отверженных.

Именно поэтому в тот момент, когда каста спецслужб решила, наконец, захватить власть непосредственно в свои руки, общество оказалось беспомощно. Не существовало никаких структур, никаких традиционных ценностей, которые могли бы противостоять натиску потомков шариковых, одетых в приличные костюмы и приобретших некий светский лоск.

Последствия прихода к власти касты палачей:

1.      Насилие превратилось в основной (доминирующий) принцип функционирования общества . Для того, чтобы это выглядело естественно, для подавления сопротивления коллективного бессознательного, официальная идеология романтизировала насилие во всех его формах: от Гражданской войны до «подвигов чекистов», до брато- и отце- убийств и даже до  уголовной среды. Это нашло свое заметное отражение и в «советском фольклоре» и в сленге, и в литературе и прочих искусствах.

2.      Несмотря на официоз и лозунги, было установлено и поощрялось отношение к труду как к позорному и презренному занятию.  Ограбление других (см. п. 1, «Насилие»)  становилось фактически поощряемым и  основным  источником материальных благ. Здесь присутствовал весь спектр – от жульничества  до доносительства на соседей и близких, и до прямого бандитизма. Немного забегая вперед —  апофеозом этого принципа станет  беспрецедентное ограбление народа в ходе «реформ» ЕГ, но об этом – потом.

3.      Пополнение правящей «касты палачей» происходило либо через кровные/брачные узы, либо из числа все тех же условных «демонов». Как уже отмечалось, одновременно шла постепенная романтизация спецслужб, уголовщины, «особости» советского общества, воспевание изоляционизма и создание для всех этих явлений соответствующих «легенд», мифов.

4.      Начиная с 1917 года на территории бывшей Российской Империи  происходила постоянная и целенаправленная ликвидация зарождающегося гражданского общества: как через устранение потенциальных лидеров такового и любых  возможностей для самоорганизации граждан так и путем насаждения своей идеологии, о которой уже говорилось.


Почему палаческие функции на протяжении тысячелетий традиционно возлагались на «чужих» (часто – этнически отличающихся от большинства населения)? Потому, что они включали в себя нарушение двух древнейших и строжайших табу: убийство безоружного и убийство члена общины, «своего». Функции обнаружения преступника и его задержания, функции суда и вынесения решения (пусть даже о смертной казни) не включали в себя непосредственное соприкосновение с кровью (традиционно считавшейся носителем души во многих обществах)  и отъятие жизни у того, кто не может защищаться (сопряженное с тяжелейшими осложнениями в последующих реинкарнациях для того, кто это совершает).  Этот архетип оказался чрезвычайно устойчивым, мы наблюдаем его (в заметно угасшем виде) даже в современном мире. Не случайно многие читатели восприняли слово «палач» как метафору: даже сейчас это – страшное обвинение для любого, кто так или иначе дал к этому повод. Не случайно оно вызывает такую эмоциональную реакцию.

Определимся, заодно уж, чтобы, как говорится, два раза не вставать, почему коллективное бессознательное по-разному воспринимает убийство людей, совершенное на войне, в поединке или каким-либо другим образом, но в условиях, когда оба противника вооружены и более-менее равны по силе и убийство безоружных, тем более «своих».  Это частично относится к п.2, но тут уж так все сплетено между собой, что четко разделить очень трудно.

Убийство (и смерть) на войне (где, главным образом, и действовали вооруженные люди), равно как и возможность носить оружие и применять его с древнейших времен была привилегией (и обязанностью) сначала – всех свободных взрослых мужчин, затем, с разделением общества на касты – только (преимущественно) касты (варны) воинов. Из этой же касты выходили вожди племен, а впоследстии – и правители княжеств, царств и т.п.  Для воина убийство вооруженного врага было так же естественно, как и собственная смерть в бою. Подробнее о том, как и почему складывалась каста (варна) воинов-правителей можно почитать здесь и здесь. Не буду сейчас повторяться и вводить в тоску тех моих читателей, которые все это помнят и сейчас переминаются вежливенько с ноги на ногу в ожидании того, когда же я, наконец, скажу что-нибудь новое. Отмечу лишь, что поведение воинов и правителей было чрезвычайно регламентировано, что, хотя ни одна социальная группа не застрахована от того, что в ней появится условный «демон», получающий наслаждение от убийств и насилия, тем не менее, социальные механизмы здорового общества, как правило, приводили к изоляции подобного индивидуума и – в конечном счете – к утрате им своего положения (каким бы оно ни было) и либо смерти, либо к изгнанию за пределы общества.

Следует также обратить внимание на то, что в большинстве случаев воин терял право на убийство своего военного противника, как только тот слагал оружие и сдавался. Убийство сдавшихся, безоружных, пленных в большинстве культур также приравнивается к палачеству. На этом фоне характерно отношение касты палачей к делам Буданова, Ульмана.

Надо сказать, что и этот архетип оказался чрезвычайно устойчивым, как ни пытаются некоторые оппоненты доказать мне обратное: примеры точного понимания того, чем отличаются обязанности воина от обязанностей палача можно найти и СССР. Например, вот здесь приводится фраза генерала М.К.Шапошникова, получившего в 1962 г. приказ атаковать толпу протестующих безоружных рабочих танками: «Не вижу перед собой такого противника, которого следовало бы атаковать нашими танками»(с). Там же приводятся свидетельства того, что «… офицер, получившийкоманду открыть огонь, отказался передавать эту команду своим солдатам и перед строем застрелился»(с). Тем не менее, кто-то команду отдал, огонь был открыт. Трудно придумать что-либо нагляднее этих примеров разницы между действиями воина и палача.

Хотелось бы лишь уточнить один момент. Предлагаемая схема рассуждений пытается обосновать то, что после 1917 года в России произошло не просто изменение формы правления, а радикальный слом традиционной (всемирной) парадигмы формирования социума.

Ну и, наконец, вопрос, кажущийся таким простым, но на самом деле являющийся многослойным и многомерным: чем насилие, применявшееся большевиками и – впоследствии – советскими и российскими правящими кругами,принципиально отличается от насилия, традиционно применяемого всеми правящими элитами к подвластному им населению? Частично я начала отвечать на этот вопрос в самом начале текста, специально заострив внимание читателей на то, как именно формировались элиты (и слои «отверженных») в традиционных обществах и в обществах, «социальный скелет» (точная метафора  А.Илларионова – Е.П.)» которых подвергается естественной эволюции. Разумеется, многое менялось с ходом времени, но ключевой принцип функционирования социума оставался прежним: подавляющее большинство населения всю свою жизнь проводило в пределах той социальной группы, где они родились и жили согласно представлениям, унаследованным от родителей, а также заложенным окружающей средой в целом. Для того, чтобы «пробиться наверх», как правило, необходимо было проявить особые способности и«совершить подвиг». Для того, чтобы окончательно выпасть из своей социальной сферы, нужно было совершить из ряда вон выходящее беспутство. Условные «ангелы» имели приемлемый социальный выбор (отнюдь не всегда легко дававшийся их близким) пойти по пути чисто духовного служения в соответствии со своей культурно-религиозной традицией, условные «демоны» рано или поздно выбрасывались из общества. Условия формирования элит серьезно влияют на их качество и на то, как они себя проявляют, следовательно это – один из важнейших факторов, которые необходимо учитывать.

Далее. Феодализм, который часто поминается как пример необузданной эксплуатации низших социальных групп  и практически ничем не ограниченных возможностей насилия со стороны групп правящих, на самом деле таковым отнюдь не являлся. Он был социальной системой, функционировавшей на основе огромного количества законов, писаных и неписаных правил, ограничений и традиционных установлений.  Более того, феодализм (условный феодализм, конечно, поскольку это явление отнюдь не было ни однородным, ни «стандартным») из всех исторических форм организации общества был, пожалуй, наиболее разнообразной и динамичной. В пределах одного, сравнительно небольшого государства, можно было найти весьма различные социальные формы: от строго вертикально организованного владения, находящегося под контролем одного владельца (рыцаря, барона) до вольных городов, свободных крестьянских общин («марок»), до цеховых организаций в городах, теократий (епископств и т.п.) и многих других форм социальной жизни

Ну, и, наконец, собственно о насилии и его применении. Эта тема также обсуждалась совместно с А.Илларионовым, и сама идея приводимого ниже  сравнения была предложена им.

Самый краткий ответ на вопрос, в чем состоит кардинальное отличие насилия, применяемого «обычными» правящими элитами от насилия, чинившегося пришедшей к власти в 1917 году «кастой палачей» будет такой: «Кардинальное различие – в векторной направленности».  Если в «обычных» обществах насилие элит направлено то, чтобы сохранить «социальный скелет», то в обществе, во главе которого стоит «каста палачей», насилие направлено на то, чтобы этот скелет, во-первых, разрушить «до основанья, а затем»(с), а затем, собственно – на то, чтобы  не дать ему восстановиться и «сростись». Это также требует приложения усилий и – главное – поддержания уровня насилия на достаточно высоком уровне.  Собственно, законченным, наиболее «полно-осуществленным» вариантом такого общества, очевидно, стала пол-потовская Кампучия (я не выделяла ее до сих пор как отдельное явление, поскольку очевидно,  что оно не самостоятельно, а является своего рода «высшей производной» советского режима. Близкой к кампучийской «производной» можно считать кимовскую Северную Корею).

Рассмотрим, как это на практике осуществлялось двумя режимами: советским и нацистским.

  1. Против политических противников насилие применялось в обоих случаях. И тот, и другой режим ликвидировал все оппозиционные политические партии и течения. Многие из оппозиционных политических лидеров были физически устранены разными способами.

Разница: в советской России были ликвидированы практически все, кто был так или иначе активен в политике до 1917 года, кроме членов партии ВКП(б) («зачистка» этой категории производилась по другим принципам). Таким образом, был ликвидирована большая часть «социального скелета», не будучи ничем замещена ( никаких других, альтернативных, видов политической деятельности не предлагалось, более того, прилагались все усилия для того, чтобы подобные попытки подавить).

  1. Н 2. Насилие по отношению к культурно-этническим  и религиозным группам. И тот, и другой режим применяли высокий уровень насилия по этому принципу

Геноцид по этническому признаку имел место и там, и там. Так же в обоих случаях люди подвергались гонениям по признаку веры или культурной принадлежности.

Разница: основной удар в нацистской Германии был направлен на евреев, которые позиционировались властью (вопреки совершенной очевидности) как «чуждый элемент», якобы разрушающий немецкую идентичность и культуру.

В СССР наиболее тяжелый (по последствиям, хотя и не по численности жертв) удар пришелся на религиозные группы и их представителей, выкосив сразу после революции практически все духовенство РПЦ, католической и протестантской церквей, не говоря уж об исламских лидерах различных толков, христианских сектах (они ликвидировались иногда в полном составе) и даже вплоть до буддистских монахов и шаманов народов Севера. Это была ликвидация еще одной крупной части «социального скелета».

  1. Н 3. Насилие по отношению к отдельным группам, назначенным произвольно, согласно идеологическим представлениям элит.

Здесь мы наблюдаем значительную разницу. В нацистской Германии таких «произвольно назначенных» групп населения было сравнительно немного, и они не были определяющими для функционирования социума: цыгане, гомосексуалисты/лесбиянки, психически неполноценные.

В СССР социальных групп, подвергавшихся прицельному уничтожению, были десятки, и практически все они относились к категории »социального скелета», все они так или иначе были фокусом в той сфере жизни, к которой они имели непосредственное отношение. Это были прежде всего все «бывшие»: дворяне, предприниматели, те, кто состоял на государственной службе до 1917 года, бывшие офицеры (иногда и унтер-офицеры) царской армии, те, кто получил до 1917 года университетское образование, профессора и преподаватели, инженеры, купцы (как бывшие, так и те, кто решил «открыть дело» во время НЭПа), «кулаки», казаки (они могли рассматриваться и как этническая категория, и как социальная), «социально чуждые» т.е. члены семей (в том числе и неработающие женщины и дети) бывших дворян, купцов и т.п. Список категорий был огромен, и репрессии, будучи по форме своей личными (т.е. в каждом отдельном случае аресту, казни, если повезет – ссылке подвергался отдельный человек и его семья) по сути своей были направлены именно на разрушение основ традиционной общественной жизни.

Именно так российское общество было превращено в аморфную массу, над которой было сравнительно легко продолжать поддерживать контроль, и в которой «каста палачей» могла продолжать насаждать свою идеологию и свои принципы.

В Германии такого тотального разрушения социума не произошло. Общество сохранило свою структуру, и раздел Германии после 1945 года – лишнее наглядное доказательство того, что это общество оказалось способным вернуться к «нормальному» состоянию в довольно короткие сроки (Западная Германия и Западный Берлин), но оказалось ввергнуто в социальную разруху по советской схеме в Восточной Германии.

вторник, 17 декабря 2013 г.

источник —>>>

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s